Пойманный новым ветром

Несколько дней назад я встретился с другом, который недавно вернулся в Стамбул из Нью-Йорка. К моему удивлению, этот друг стал более религиозным и более «истинно верующим». Мой друг теперь отрастил бороду, носит шляпу, закрывающую волосы, и, судя по моим наблюдениям, больше не выбирает продукцию Gap. Учитывая культуру Стамбула и его ранее светское (но не нерелигиозное) воспитание, новый образ жизни моего друга рассматривается как негативная трансформация, и его считают «заблудшей душой» радикальных религиозных убеждений. В Стамбуле люди боятся не религии или увеличения посещаемости мечетей, а распространения религиозного радикализма. Сходства существовали и в римскую эпоху, когда от императоров требовалось проявлять благочестие и умеренность.[Я]

Мы говорим об обществе, которое на 99% состоит из мусульман по вере, поэтому люди воспитываются и взрослеют в культуре, во многом основанной на вере. Если рассматривать реальную практику, то Стамбул и, возможно, Турция в целом, намного меньше вышеупомянутого процента. Мой друг упомянул неортодоксальность людей как признак упадка нашего общества. Я хотел бы посвятить этот блог моему другу, потому что я рассматриваю его религиозность как другую сторону современности и попытаюсь в коротком повествовании объяснить рост ислама в политике и как новую форму идентичности. Для справки: мой друг сказал мне, что его религиозность во многом духовна и аполитична. Однако я буду следовать парадигме Льюиса и Левонтона.[II] чтобы показать, что новые взгляды моего друга на жизнь являются продуктом политического и социально-экономического развития нашей эпохи.

Возникновение политического ислама имеет долгую историю, восходящую к ваххабитам в Аравии. Можно сказать, что еще в прошлом Ибн Таймия был первым пуританским проповедником ислама, который добился приверженности в ответ на разрушения, нанесенные монголами. Как я упоминал в одном из своих предыдущих постов, общества, переживающие конфликты и борьбу, склонны к религиозному/культурному консерватизму. Неудивительно, что Ибн Таймия привлек к себе последователей после монгольских завоеваний, и ваххабиты сплотились вокруг того, что они считали османскими религиозными отклонениями. Эти пуританские ваххабиты представляли себе идеальное сообщество первого поколения мусульман и признавали первых четырех халифов золотым веком ислама. По их мнению, исламские обычаи позже были искажены влиянием окружающих культур и традиций. Таким образом, шииты и суфии стали потенциальными мишенями и отступниками. Могила пророка Мухаммеда в Медине была разрушена, а шиитские паломники на юге Ирака подверглись нападению и были убиты. Армия Мухаммеда Али из Египта смогла сдерживать этот новый арабский радикализм до появления современной Саудовской Аравии.

Европейский империализм действительно открыл двери для новых интерпретаций и решений, в то время как земли, населенные мусульманами, не могли противостоять приближающимся иностранным армиям. Помимо колонизации, империализм действительно помог нашему миру стать взаимосвязанным. С изобретением телеграфа, парового двигателя, распространения газет и более быстрых способов передвижения большие расстояния стали ближе, чем когда-либо. Когда различные мусульманские народы по всему миру оказались под контролем Европы, Османская империя, как последняя сохранившаяся мусульманская империя, превратилась в Халифат под властью султана Абдул-Хамида II. Глобальный умма создавалась не имевшая прецедентов в истории. Хотя он пропагандировал единство мусульман во время своего долгого правления, к началу Первой мировой войны не было большого восстания против европейцев, когда османы призвали к джихаду с целью дестабилизировать европейские колонии в Северной Африке и Азии. Однако Абдул Хамид посеял семена идеологии панислама.[III], который, я считаю, был подхвачен и радикализирован Аль-Каидой.

С конца Первой мировой войны до 1980-х годов политика Ближнего Востока находилась под влиянием светских идеологий. В Турции до сих пор царит кемализм. До революции 1979 года Ираном правил шах, который навязывал населению западную современность. Далее на востоке Пакистан был создан как светское государство, а Афганистаном до 1973 года правил Захир Шах. В Египте Насер мечтал о панарабском союзе как ответ на искусственные границы, проведенные европейцами после Первой мировой войны. у него была поддержка «Братьев-мусульман», но после покушения на него он увидел в «Братьях» опасную оппозицию и заключил в тюрьму ее членов. До сих пор ситуация в Сирии остается под властью светской семьи Асада. Страны Персидского залива являются монархическими, а в Алжире Фронт национального освобождения по-прежнему имеет влияние в политике. Помимо светского и националистического характера этих недавно созданных стран, одна общая черта, которая спровоцировала рост ислама с 1980-х годов, заключается в том, что эти новые режимы были тоталитарными и не терпели оппозиции. В Турции до 1950 года правила однопартийная система. Египет был монархией до 1952 года, после чего Насер занял его место до 1970 года. Анвар Садат и Хосни Мубарак следовали за ним до 25 января.^th, 2011. Последние 40 лет Сирия находилась под властью семьи Асада. Ирак находился под руководством Саддама Хусейна до вторжения 2003 года. Эти режимы были репрессивными и не терпели критики политики государства. Политические партии были закрыты в Турции, аятолла Хомейни сослан, Сайид Кутб заключен в тюрьму, а тысячи людей были убиты в Хаме в 1982 году. Государственное подавление идей людей и отсутствие свободы слова еще больше радикализировали движения.

Помимо роли государства, путь к политическому исламу проложило и другое событие. Иранская революция 1979 года была первой в своем роде. «Братья-мусульмане» возникли и в других частях Ближнего Востока. Поражения Израиля от рук арабских националистических армий заставили его искать альтернативные идеологии с магией победы. Хамас и Хезболла родились, когда арабские правительства отказались от материальной поддержки палестинцев. Нефть Саудовской Аравии использовалась для финансирования школ и медресе с целью распространения ваххабитской доктрины. Талибан пришел к власти после вывода советских войск, и Неджметтин Эрбакан использовал ислам, чтобы получить поддержку в турецкой политике. Войны велись в Чечне, Боснии и Палестине между мусульманами и немусульманами. У США были хорошие отношения с арабскими режимами. Хотя Ирак подвергался бомбардировкам во время войны в Персидском заливе, соседние арабские государства поддержали США, и американские войска были размещены на территории Саудовской Аравии для дальнейшего сдерживания. А потом было 9 сентября.

Трагические события 9 сентября привели США к двум войнам на Ближнем Востоке, и внимание мира снова было сосредоточено на этом географическом объекте. Радикальный ислам был в новостях. США преследовали организацию, которая была одновременно глобальной и пуританской. Некоторые считали Усаму бен Ладена героем, потому что он был единственным, кто противостоял политике США во всем регионе. Карикатуры на Датского Пророка и высказывания Папы Бенедикта о Пророке были встречены разгневанными демонстрантами и нападениями на посольства со стороны тех, кто опасался, что их конфессии и общины по всему миру подверглись нападкам. В Израиле вторая интифада и взрывы террористов-смертников, совершаемые Хамасом, попали в заголовки газет. Куда ни глянь, везде были проблемы, связанные с мусульманским населением. Теория Сэмюэля Хантингтона о «столкновении цивилизаций» казалась верной.[IV]

Естественно, заголовки мировых новостей затронули мусульман диаспоры, поскольку ислам составляет часть их идентичности. Их опыт в принимающих странах, в которых они живут, и позиции их родных стран в глобальной политике, обычно называемые «Восток против Запада», привели к виктимизации и враждебности.

Какова роль мусульманской диаспоры? Мусульманская диаспора в Европе и Америке стала частью глобальной политики. Вполне вероятно, что кризисы идентичности случаются у иммигрантов и их потомков, которые борются между тем, чему их учат дома, и тем, кем они должны быть на публике. Для мусульман разного происхождения возникла новая исламская идентичность. Турок, пакистанец и араб, чувствующие себя потерянными в диаспоре, могут объединиться под мусульманской идентичностью. Это связано с глобализацией, чувством тоски по дому и ожиданиями семьи и принимающей страны. Конечно, эта мусульманская идентичность лишает человека его предыдущего культурного происхождения, чтобы он мог чувствовать себя комфортно среди других мусульман, которые отличаются в культурном отношении. Это создает бескультурную, а иногда и антикультурную, глобальную и национально трансцендентную форму идентичности.[В] это не имеет прецедентов в истории и продукте современного мира. С точки зрения новой идентичности, ей придается традиционная одежда, отсылающая к Пророку и четырем последовательным халифам. В конце концов, создается глобально осведомленный, антикультурный, салафистский и антизападный мусульманин.

Я могу разделить точку зрения моего друга на «нерелигиозность» жителей Стамбула. Это потому, что я жил за границей, имел возможность смотреть на вещи со стороны, изучать историю и общаться с другими мусульманами, одновременно обучаясь в Нью-Йорке. Временами я вижу Стамбул как город, застрявший в границах, установленных современностью. Это, без сомнения, влияет на жизнь верующих и требует от верующих корректировки своей практики. Этот момент также был отмечен во время моего разговора с йеменским студентом в 2011 году, который родился в США и считал культурные традиции сегодняшнего Йемена коррумпированными и неисламскими. Однако с исторической точки зрения сам ислам, возможно, и произошел от Бога, но он пришел в определенное время в определенную культуру и обрел жизнь в пределах географического образования. Убеждения и обычаи зависят от возникновения физических и материальных событий.[VI] Соответственно, они приспосабливаются к меняющимся обстоятельствам, чтобы выжить. Пока что в своей жизни я еще не видел ничего, что не изменилось бы за 1400 лет.

Что касается моего друга, я рассматриваю его новый образ жизни как еще одно течение современности. Важно не быть практикующим мусульманином, пьяным мусульманином или богатым мусульманином, а понимать и уважать выбор, сделанный другими. В этом смысле я поддерживаю Сайида Ахмада, подчеркивая важность этической стороны ислама.[VII]